Ребёнок весь день говорит на английском языке, на немецком или итальянском. Пусть хотя бы здесь думает на родном.
Дети в эмиграции живут на двух, трех языках. В школе английский и французский, дома русский — и постепенно русский становится языком кухни: еда, одежда, «как дела».
Шахматы возвращают ему сложность. На уроке ребёнок объясняет замысел, спорит, доказывает, называет вещи своими именами. Он делает это по-русски, потому что тренер говорит по-русски.
Никто не учит его языку специально. Язык остаётся сам, как побочный результат того, что на нём было интересно думать.
Это не цель занятий. Это то, что происходит попутно.
Дети в эмиграции живут на двух, трех языках. В школе английский и французский, дома русский — и постепенно русский становится языком кухни: еда, одежда, «как дела».
Шахматы возвращают ему сложность. На уроке ребёнок объясняет замысел, спорит, доказывает, называет вещи своими именами. Он делает это по-русски, потому что тренер говорит по-русски.
Никто не учит его языку специально. Язык остаётся сам, как побочный результат того, что на нём было интересно думать.
Это не цель занятий. Это то, что происходит попутно.